«Слово о полку Игореве» Автор Неизвестен Кратко
«Слово о полку Игореве» – выдающийся древнерусский литературный памятник. Читать его в оригинале очень сложно, поэтому для облегчения понимания ниже представлено краткое содержание одного из лучших вариантов перевода произведения, сделанного Д. С. Лихачевым.
Очень краткий пересказ поэмы «Слово о полку Игореве»
Князья Игорь и Всеволод Святославичи собираются в поход на половцев. Год назад они не приняли участия в объединенном походе многих русских князей под предводительством Святослава Киевского и теперь хотят добиться такой же славы.
Выступление сопровождается дурными приметами, но Игорь в нетерпении ведет войско к Дону. Первое столкновение с передовыми частями половцев приносит удачу. Захватив богатые трофеи, Игорь готовится к решающему сражению.
Ожесточенная битва продолжается три дня. Половцы имеют огромное численное превосходство и одерживают убедительную победу. В плен попадает Игорь, его сыновья и Всеволод.
Узнав о пленении мужа, Ярославна просит силы природы помочь ему сбежать. Игорь совершает побег и по многим приметам легко находит дорогу домой. Возвращение князя становится настоящим праздником для всей Руси.
В повествование о походе Игоря вставлено множество лирических отступлений автора. В них он вспоминает о прошлом; размышляет о причинах междоусобиц на Руси, огромной опасности половецких набегов, последствиях поражения. В обращении ко всем русским князьям заключена основная мысль летописца – необходимость объединения всех русских земель.
Список и характеристика героев поэмы «Слово о полку Игореве»
Главные герои «Слова о полку Игореве»:
- Игорь Святославич – инициатор похода. Храбрый и мужественный князь, чей главный недостаток – стремление в одиночку добиться славы.
- Всеволод Святославич – брат Игоря, первоклассный воин. Всеволод вообще далек от политики, так как находит упоение только в бою.
- Святослав Киевский – старый князь, двоюродный брат Игоря и Всеволода. Святослав уже прославился крупной победой над половцами во главе объединенного русского войска. Это здравомыслящий государственный деятель, заботящийся о благе всей Руси, а не о личных интересах.
Второстепенные герои «Слова о полку Игореве» и характеристика этих персонажей
- Ярославна – жена Игоря. Благодаря ее страстной мольбе к природе муж находит дорогу домой.
- Русские князья – Всеволод Юрьевич , Рюрик и Давид Ростиславичи и др. Все эти феодальные правители – храбрые военачальники. Но дать отпор половцам им мешают междоусобные распри и корыстные интересы.
- Овлур – крещеный половец, который помог князю Игорю сбежать из плена.
Поэма «Слово о полку Игореве» в сокращении, но более подробно
Автор начинает повествование о походе князя Игоря Святославича, вспоминая поэтическую манеру Бояна. Он подчеркивает, что поведет свой рассказ от времени правления князя Владимира Святославича.
В начале похода произошло солнечное затмение. Это не смутило храброго Игоря. Он сказал своим воинам, что лучше погибнуть в бою в половецких степях, чем дожидаться врага у родных стен. Князь рвался дойти до Дона и там вступить в решающую битву с половцами.
Автор вновь вспоминает Бояна, который смог бы гораздо красочнее описать начало этого похода.
Вместе и Игорем отправляется в поход его брат Всеволод, который также решительно настроен и уже готов немедленно выступать.
Игоря преследуют нехорошие предзнаменования: солнечное затмение, крики птиц, свист сусликов. Князь не обращает на это никакого внимания и ведет воинов вперед. Тем временем на Дону уже собирается половецкое войско. К месту битвы стекаются хищные звери и птицы, предвкушая обильную добычу.
Вечером накануне сражения войско Игоря располагается в степи в боевом порядке. С первыми лучами солнца русские воины одерживают легкую победу над передовыми отрядами половцев. Им достается очень богатая добыча. Игорь захватывает боевые знаки неприятеля: «красный стяг», «белую хоругвь», «серебряное древко».
Утомленные воины вновь ночуют в степи. В это время к ним спешно приближаются главные силы половцев. На рассвете Игорь видит, что враг окружил его со всех сторон. После перестрелки из луков в наступление идет несметная половецкая конница. Русские занимают глухую оборону у р. Каяла.
В кровавом бою отличается Всеволод. Получив множество ран, он продолжает сражаться, нанося огромный урон неприятелю. Опьянев от битвы, Всеволод совершенно забывает о брате, своих княжеских обязанностях и прекрасной жене.
Автор делает лирическое отступление, вспоминая правление родоначальника Ольговичей – Олега Святославича. Он считает, что именно этот князь положил на Руси начало междоусобиц. В бесконечных раздорах между русскими князьями нельзя искать победителей. Погибших было настолько много, что пахотные земли приходили в запустение, никто не заботился о трупах, которые клевали вороны.
Численность войско Игоря намного превышает рати Олега Святославича. Воины отчаянно сражаются. Вся земля усеяна погибшими и залита кровью.
Битва продолжается три дня и заканчивается разгромом русского войска. Игорь и Всеволод попадают в плен к разным половецких ханам. Даже природа сочувствует их поражению.
Автор убежден, что главная причина поражения заключается в разногласиях между русскими князьями, которые стремятся в одиночку добиться воинской славы. Половцы удачно этим пользуются, безнаказанно совершая свои опустошительные набеги.
Известие о трагедии на Каяле быстро разносится по Русской земле. Жены оплакивают погибших мужей. Воодушевленные победой половцы начинают собирать дань с покоренных земель.
Автор вспоминает прошлогодний победоносный поход против половцев князя Святослава Всеволодовича Киевского (двоюродного брата Игоря), который прогнал кочевников далеко в степи и пленил хана Кобяка. Неудачный поход Игоря перечеркнул все значение этой победы.
Святослав Киевский во время битвы Игоря с половцами видит тяжелый неясный сон. Утром бояре сообщают ему о разгроме русского войска. Они объясняют, что два померкших солнца – взятые в плен Игорь и Всеволод, а погасшие месяцы – сыновья Игоря Олег и Святослав.
Святослав Киевский в отчаянии произносит «золотое слово». Он обвиняет братьев в стремлении в одиночку присвоить себе всю славу победителей половцев. Мудрый и опытный Святослав знает, что одержать верх над кочевниками можно лишь в случае объединения всех князей. Рискованный поход Игоря уже привел к беде: половцы совершили нападение на Переяславль Русский.
Автор обращается ко всем русским князьям с горячей мольбой забыть о раздорах и объединить усилия для защиты Русской земли: Всеволоду Юрьевичу Владимирскому, Рюрику и Давиду Ростиславичам, Ярославу Владимировичу Галицкому и др. Он отмечает их военные подвиги, храбрость и отвагу дружин, прошлые победы над половцами, желание воинов отомстить за поруганную честь.
Летописец вновь вспоминает, что знаменитая победа Святослава Киевского была достигнута объединенным русским войском. Однако в том сражении Игорь и Всеволод участия не принимали.
Автор обращается к волынским и полоцким князьям. Он подчеркивает, что разорение Руси половцами напрямую связано с бесконечными междоусобицами между потомками Ярослава Мудрого и Всеслава Полоцкого.
Наглядным примером мудрого правления для летописца остается эпоха первых русских князей, которые сосредоточивали все усилия для борьбы с внешними врагами. Многочисленными успешными походами запомнился князь Владимир Святославич.
Рано утром в Путивле на городской стене раздается горестный план жены Игоря – Ярославны. Женщина обращается к природе: упрекает ветер, создавший помеху русским воинам в бою; просит Днепр принести ей мужа; сетует на солнце, иссушившее степь и заставившее войско Игоря страдать от жажды.
В ответ на плач Ярославны природа указывает Игорю путь в Русскую землю. Под покровом темноты князь, с помощью половца Овлура, совершает побег. За ним в погоню отправляются Гзак и Кончак.
Половцам так и не удается поймать беглеца. Игорь возвращается домой, что приводит к бурному ликованию по всей Русской земле.
Кратко об истории создания поэмы «Слово о полку Игореве»
«Слово о полку Игореве» было написано в конце XII века, в период пика феодальной раздробленности на Руси. Автор произведения неизвестен. Относительно место создания есть несколько точек зрения: Киев, Чернигов, Галич или Полоцк.
Произведение основано на фольклоре и отражает черты единой русской культуры этого периода. В основе сюжета «Слова…» лежит неудачный поход против половцев (1185 г.) мелкого удельного князя Игоря Святославича Новгород-Северского. Все события и персонажи, включая крещеного половца Овлура (Лавра), реальны. Художественный вымысел представлен лишь в тесном общении людей с природой.
«Слово о полку Игореве»: что с ним не так
Какое самое спорное произведение Древней Руси? Без сомнения – «Слово о полку Игореве». Тут спорят обо всем. В чем его смысл? Писал ли его язычник или христианин? Что значат некоторые слова? Да и вообще – не искусная ли это подделка под старину?
«Слово о полку Игореве» самое исследуемое и вместе с тем самое загадочное произведение древней Руси. На каждое слово текста (а их там не многим больше семи тысяч) приходится по две научные работы только отечественных искателей, тем не менее, даже сейчас нельзя с точностью ответить даже на самые простые вопросы: когда оно было написано, кем, где, а главное, с какой целью.
Чем оборачивается поход за славой?
Эта, в общем-то, настоящая древнерусская песнь сказывает о неудачном походе князя Игоря Святославича на половцев. О мотивах Игоря говорится весьма красноречиво: князь идет в поход за славой, в том числе и за славой предков: «Прошлую славу себе похитим, а будущую сами поделим». В надежде разбить врага, русские сначала побеждают небольшой отряд половцев, захватают половецких девушек, а с ними золото и драгоценности. Однако вскоре удача уходит от русских, половцы наголову разбивают пятитысячный отряд Игоря, а его самого захватывают в плен.
Солнечное затмение, происходящее в день похода 1 мая 1185 года, совпадает с моментом, когда Игорь только-только ступает на языческую землю половцев. Читая песнь, создается впечатление, будто затмение продолжается до самого момента, пока Игорь снова не оказывается на Русской земле.
Князь Игорь и князь Владимир
В песне есть скрытое противопоставление князя Игоря князю Владимиру. Предположительно, речь идет о Владимире Мономахе, во времена правления которого начинается вражда его рода с родом Святославичей. Мономах тоже предпринимает поход на половцев (1111 года), и его тоже сопровождает небесное знамение – огненный столб. Однако Мономах выступает в поход ради защиты своей земли, а не ради похищения славы, князь не заходит на языческую территорию «поганых» и получает благословление на поход, поэтому и одерживает победу. Игорь же выступает в поход исключительно по своей воле, к тому же в священный праздник – на Светлую седмицу.
Пребывая в плену, Игорь жил в хороших условиях. У него был свой шатер, несколько слуг из числа половцев, он мог охотиться в степи. Игорь надеялся на «честь», то есть богатый выкуп. Однако выкуп никак не приходил, и тогда князь решает вернуться с великим бесчестием, то есть бежать. Перед этим он кается выписанному до этого священнику и берет в руки икону Богородицы Пирогощей. Именно тогда впервые автор упоминает имя Бога, который «кажет» князю путь домой.
Язык, которым написано «Слово», невероятно поэтичен, текуч и звучен. Правда, многие слова остаются непонятными до сих пор. Даже простое выражение «растекаться мыслию по древу», взятое из «Слова» и ставшее сейчас крылатым, находится под вопросом. Некоторые полагают, что в строчке «Боянъ бо вѣщий, аще кому хотяше пѣснь творити, то растѣкашется мыслию по древу, сѣрымъ вълкомъ по земли, шизымъ орломъ подъ облакы», слово «мысль» выбивается из ряда животных – волка и орла. Есть версия, что вместо слова «мысль» в тексте стояло слово «мысь» – в переводе с древнерусского «белка». В таком случае Боян пел обо всем мире в целом: бегал белкой по дереву, серым волком по земле, летал орлом под облаками. Кроме того, ситуацию с текстом порядком запутал и князь Мусин-Пушкин, владевший единственным списком этого памятника и решивший его опубликовать. Из-за дороговизны пергамена между словами не делались пробелы, что создало множество трудностей, особенно с предлогами. Например, строчку «А мои ти куряни свѣдоми къмети» можно было читать двояко, в зависимости от того, написано ли «къмети» или «къ мети». В первом случае правильным переводом будет «а мои куряне бывалые воины», а во втором «а мои куряне метко бьют в цель».
Знаменитое сравнение жены Игоря Ярославны с кукушкой на деле неудачный перевод. По сюжету, Ярославна, причитая, омывает шелковый рукав в реке Каяле, чтобы утереть Игорю кровавые раны. В песне Ярославна названа «зегзицею». Зегзица – вовсе не кукушка, а пигалица, или чибис, или речная чайка. Даже сейчас в новгородских землях ее называют «гигичкой» или «зигичкой». Эта птица летает зигзагами, но самое главное, на кончиках крыльев имеет черные ободки, слово она окунула их в чернила или отерла ими чью-то кровь.
Язычество и христианство
Одним из самых животрепещущих вопросов остается вопрос, является ли «Слово» произведением языческим или христианским. Помимо многочисленных языческих идолов и божеств, упоминаемых автором, в песне возвышается фигура Бояна – песнотворца, сказывавшего про языческие предания княжеского рода и имевшего прозвище «Вещий», т.е. внук Велеса. Кроме того, Ярославна, льющая слезы по Игорю в «Путивле на забрале», обращается сначала к ветру, потом к воде (Днепру), потом к Солнцу – трем языческим символам. Противники языческой версии упрекают её сторонников в невнимательном чтении. Во-первых, автор начинает словами «пусть начнется же песнь эта по былям нашего времени, а не по замышлению Бояна». Новые были – это уже христианская история. Во-вторых, автор говорит о языческих богах только когда Игорь находится на языческих землях половцев. А в отношении плача Ярославны принято вспоминать так называемую «беседу трех святителей», весьма популярную в XII веке. В ней на вопрос, что есть высота небесная, широта земная, глубина морская, Иоанн отвечает: «Отец, сын и святой дух». Таким образом, Ярославна обращается к Троице. Кроме того, как полагают, Ярославна следует библейской истине: «Не плачьте об умершем и не жалейте о нем; но горько плачьте об отходящем в плен…». Эти строчки взяты из книги пророка Иеремии.
Библейский князь Игорь
В «Слове» можно найти другие скрытые намеки на Библию. Игорь идет в поход 1 мая, в день памяти пророка Иеремии. Иеремия описывает военный поход царя Седекии против Навуходоносора. Седекия, также идя за славой, терпит поражение и попадает в плен в Вавилонское царство. Пророк обращается к Седекии: «Для чего тебе путь в Египет, чтобы пить воду из Нила. Накажет тебя нечестие твое…» Практически в тех же выражениях говорит об Игоре и автор «Слова»: «Хочу, сказал, либо голову сложить, либо шлемом испить из Дона».
До нас не дошла первоначальная рукопись «Слова» – оригинал сгорел в пожаре 1812 года. Это породило множество домыслов, что на самом деле «Слово» искусная подделка. Сейчас эта версия практически отвергнута, поскольку в другом древнерусском памятнике, «Задонщине», можно обнаружить много завуалированных ссылок на «Слово».
Что такое забрал слово о полку игореве
Не лепо ли ны бяшет, братие, начяти старыми словесы трудных повестий о полку Игореве, Игоря Святославлича! Начати же ся той песни по былинамь сего времени, а не по замышлению Бояню! Боян бо вещий, аще кому хотяше песнь творити, то растекашется мысию по древу, серым волком по земли, шизым орлом под облакы. Помняшеть бо речь первых времен усобице, — тогда пущашеть 10 соколовь на стадо лебедей; который дотечаше, та преди песнь пояше старому Ярославу, храброму Мстиславу, иже зареза Редедю пред полкы касожьскыми, красному Романови Святославличю. Боян же, братие, не 10 соколовь на стадо лебедей пущаше, но своя вещиа персты на живая струны воскладаше; они же сами князем славу рокотаху.
Почнем же, братие, повесть сию от стараго Владимера до ныняшнего Игоря, иже истягну умь крепостию своею и поостри сердца своего мужеством, наполнився ратнаго духа, наведе своя храбрыя полкы на землю Половецькую за землю Руськую.
О Бояне, соловию стараго времени! Абы ты сиа полкы ущекотал, скача, славию, по мыслену древу, летая умом под облакы, свивая славы оба полы сего времени, рища в тропу Трояню чрес поля на горы! Пети было песнь Игореви, того внуку: «Не буря соколы занесе чрез поля широкая, галици стады бежать к Дону великому». Чи ли воспети было, вещей Бояне, Велесовь внуче: «Комони ржуть за Сулою, звенить слава в Кыеве. Трубы трубять в Новеграде, стоять стязи в Путивле».
Игорь ждет мила брата Всеволода. И рече ему буй-тур Всеволод: «Один брат, один свет светлый ты, Игорю! Оба есве Святославличя. Седлай, брате, свои борзый комони, а мои ти готови, оседлани у Курьска напереди. А мои ти куряни — сведоми кмети: под трубами повити, под шеломы възлелеяны, конець копия въскормлени; пути имь ведоми, яругы имь знаеми, луци у них напряжени, тули отворени, сабли изострени; сами скачють, акы серыи волци в поле, ищучи себе чти, а князю славе».
Тогда Игорь возре на светлое солнце и виде от него тьмою вся своя воя прикрыты. И рече Игорь к дружине своей: «Братие и дружино! Луце ж бы потяту быти, неже полонену быти. А всядем, братие, на свои борзыя комони, да позрим синего Дону!» Спала князю умь похоть, и жалость ему знамение заступи искусити Дону великаго. «Хощу бо, — рече, — копие приломити конець поля половецкаго с вами, русици! Хощу главу свою приложити, а любо испити шеломомь Дону».
Тогда въступи Игорь князь в злат стремень и поеха по чистому полю. Солнце ему тьмою путь заступаше; нощь, стонущи ему грозою, птичь убуди; свист зверин въста; збися Див, кличет верху древа — велит послушати земли незнаеме, Волзе, и Поморию, и Посулию, и Сурожу, и Корсуню, и тебе, тьмутораканьскый болван! А половци неготовами дорогами побегоша к Дону великому; крычат телегы полунощы, рци лебеди роспужени.
Игорь к Дону вои ведет. Уже бо беды его пасет птиць по дубию; волци грозу въерожат по яругам; орли клектом на кости звери зовут; лисици брешут на черленыя щиты. О Руская земле, уже за шеломянем еси!
Долго ночь меркнет. Заря свет запала, мгла поля покрыла; щекот славий успе, говор галичь убудиси. Русичи великая поля черлеными щиты прегородиша, ищучи себе чти, а князю славы.
С зарания в пяток потопташа поганыя полкы половецкыя и, рассушясь стрелами по полю, помчаша красныя девкы половецкыя, а с ними злато, и паволокы, и драгыя оксамиты. Орьтмами, и япончицами, и кожухы начашя мосты мостити по болотом и грязивым местом — и всякымн узорочьи половецкыми. Черлен стяг, бела хирюговь, черлена чолка, сребрено стружие — храброму Святославличю!
Дремлет в поле Ольгово хороброе гнездо. Далече залетело! Не было оно обиде порождено ни соколу, ни кречету, ни тебе, черный ворон, поганый половчине! Гзак бежит серым волком, Кончак ему след править к Дону великому.
Другаго дни велми рано кровавыя зори свет поведают; черныя тучя с моря идут, хотят прикрыти 4 солнца, а в них трепещуть синии молнии. Быти грому великому! Идти дождю стрелами с Дону великаго! Ту ся копием приламати, ту ся саблям потручяти о шеломы половецкыя, на реце на Каяле, у Дону великаго. О Руская земле, уже за шеломянем еси!
Се ветри, Стрибожи внуци, веют с моря стрелами на храбрыя полкы Игоревы. Земля тутнет, рекы мутно текуть; пороси поля прикрывают; стязи глаголют — половци идуть от Дона и от моря; и от всех стран Рускыя полкы оступиша. Дети бесови кликом поля прегородиша, а храбрии русици преградиша черлеными щиты.
Яр туре Всеволоде! Стоиши на борони, прыщеши на вои стрелами, гремлеши о шеломы мечи харалужными. Камо, тур, поскочяше, своим златым шеломом посвечивая, тамо лежат поганыя головы половецкыя. Поскепаны саблями калеными шеломы оварьскыя от тебе, яр туре Всеволоде! Кая рана дорога, братие, забыв чти, и живота, и града Чернигова, отня злата стола и своя милыя хоти красныя Глебовны свычая и обычая!
Были вечи Трояни, минула лета Ярославля; были полци Олговы, Ольга Святославличя. Той бо Олег мечем крамолу коваше и стрелы по земли сеяше; ступает в злат стремень в граде Тьмуторокане, — той же звон слыша давный великый Ярославль сын Всеволод, а Владимир по вся утра уши закладаше в Чернигове. Бориса же Вячеславлича слава на суд приведе и на ковыле зелену паполому постла за обиду Олгову, — -храбра и млада князя. С тоя же Каялы Святополкь полелея отца своего междю угорьскими иноходьцы ко святей Софии к Киеву. Тогда при Олзе Гориславличи сеяшется и растяшеть усобицами, погибашеть жизнь Даждьбожа внука, в княжих крамолах веци человекомь скратишась. Тогда по Руской земли ретко ратаеве кикахуть, но часто врани граяхуть, трупиа себе деляче, а галици свою речь гозоряхуть, хотять полетети на уедие. То было в ты рати и в ты полкы, а сицеи рати не слышано.
С зараниа до вечера, с вечера до света летят стрелы каленыя, гримлют сабли о шеломы, трещат копиа харалужныя в поле незнаеме, среди земли Половецкыи. Черна земля под копыты костьми была посеяна, а кровию польяна; тугою взыдоша по Руской земли.
Что ми шумить, что ми звонить далече рано пред зорями? Игорь полкы заворочает: жаль бо ему мила брата Всеволода. Бишася день, бишася другый; третьяго дни к полуднию падоша стязи Игоревы. Ту ся брата разлучиста на брезе быстрой Каялы; ту кроваваго вина не доста; ту пир докопчаша храбрии русичи: сваты попоиша, а сами полегоша за землю Рускую. Ничить трава жалощами, а древо с тугою к земли преклонилось.
Уже бо, братие, не веселая година въстала, уже пустыни силу прикрыла. Въстала обида в силах Даждьбожа внука, вступила девою на землю Трояню, въсплескала лебедиными крылы на синем море у Дону: плещучи, упуди жирня времена. Усобица князем на поганыя погыбе, рекоста бо брат брату: «Се мое, а то мое же». И начяша князи про малое «се великое» молвити, а сами на себе крамолу ковати. А погании с всех стран прихождаху с победами на землю Рускую.
О, далече зайде сокол, птиць бья, к морю! А Игорева храбраго полку не кресити! За ним кликну карна, и жля поскочи по Руской земли, смагу мычючи в пламяне розе. Жены руския въсплакашась, аркучи: «Уже нам своих милых лад ни мыслию смыслити, ни думою сдумати, ни очима съглядати, а злата и сребра ни мало того потрепати!»
А въстона бо, братие, Киев тугою, а Чернигов напастьми. Тоска разлияся по Руской земли, печаль жирна тече средь земли Рускыи. А князи сами на себе крамолу коваху, а погании сами, победами нарищуще на Рускую землю, емляху дань по беле от двора.
Тии бо два храбрая Святославлича, Игорь и Всеволод, уже лжу убудиста, которую то бяше успил отец их Святославь грозный великый Киевскый грозою: бяшеть притрепетал своими сильными полкы и харалужными мечи; наступи на землю Половецкую; притопта холми и яругы; взмути реки и озеры; иссуши потоки и болота; а поганаго Кобяка из луку моря от железных великих полков половецких, яко вихр, выторже, — и падеся Кобяк в граде Киеве, в гриднице Святославли. Ту немци и венедици, ту греци и морава поют славу Святославлю, кають князя Игоря, иже погрузи жир во дне Каялы, рекы половецкия, рускаго злата насыпаша. Ту Игорь князь выседе из седла злата, а в седло кощиево. Уныша об градом забралы, а веселие пониче.
А Святославь мутен сон виде в Киеве на горах. «Си ночь, с вечера, одевахуть мя — рече — черною паполомою на кроваты тисове; черпахуть ми синее вино, с трудомь смешено; сыпахуть ми тощими тулы поганых толковин великый женчюгь на лоно и неговахуть мя. Уже доскы без кнеса в моем тереме златоверсем; всю нощь с вечера босуви врани възграяху у Плеснеска на болони, беша дебрь Кисаню и не сошлю к синему морю».
И ркоша бояре князю: «Уже, княже, туга умь полонила: се бо два сокола слетеста с отня стола злата поискати града Тьмутороканя, а любо испити шеломомь Дону. Уже соколома крильца припешали поганых саблями, а самаю опуташа в путины железны. Темно бобе в 3 день: два солнца померкоста, оба багряная столпа погасоста и с ними молодая месяца, Олег и Святослав, тьмою ся поволокоста и в море погрузиста, и великое буйство подаста хинови. На реце на Каяле тьма свет покрыла: по Руской земли прострошася половци, аки пардуже гнездо. Уже снесеся хула на хвалу; уже тресну нужда на волю; уже вержеся Дивь на землю. Се бо готския красныя девы воспеша на брезе синему морю, звоня рускым златом; поют время Бусово, лелеют месть Шароканю. А мы уже, дружина, жадни веселия».
Тогда великий Святослав изрони злато слово, с слезами смешено, и рече: «О, моя сыновчя, Игорю и Всеволоде! Рано еста начала Половецкую землю мечи цвелити, а себе славы искати: но не честно одолесте, не честно бо кровь поганую пролиясте. Ваю храбрая сердца в жестоцем харалузе скована, а в буести закалена. Се ли створисте моей сребреней седине!
А уже не вижду власти сильнаго и богатаго и многовоя брата моего Ярослава с черниговьскими былями, с могуты, и с татраны, и с шельбиры, и с топчакы, и с ревугы, и с ольберы: тии бо бес щитовь с засапожникы кликом полкы побеждают, звонячи в прадеднюю славу.
Но рекосте: «Мужаимеся сами, преднюю славу сами похитим, а заднюю си сами поделим!» А чи диво ся, братие, стару помолодити! Коли сокол в мытех бывает, — высоко птиц възбивает, не даст гнезда своего в обиду. Но се зло: княже ми непособие — наниче ся годины обратиша. Се у Рим кричат под саблями половецкыми, а Володимир — под ранами. Туга и тоска сыну Глебову!
Великый княже Всеволоде! Не мыслию ти прелетети издалеча, отня злата стола поблюсти? Ты бо можеши Волгу веслы раскропити, а Дон шеломы выльяти. Аже бы ты был, то была бы чага по ногате, а кощей по резане. Ты бо можеши посуху живыми шереширы стреляти — удалыми сыны Глебовы.
Ты, буй Рюриче и Давыде! Не ваю ли вои злачеными шеломы по крови плаваша? Не ваю ли храбрая дружина рыкают, акы тури, ранены саблями калеными, на поле незнаеме! Вступита, господина, в злат стремень за обиду сего времени, за землю Рускую, за раны Игоревы, буего Святославлича!
Галичкы Осмомысле Ярославе! Высоко седиши на своем златокованнем столе, подпер горы угорскыи своими железными полки, заступив королеви путь, затворив Дунаю ворота, меча бремены чрез облаки, суды рядя до Дуная. Грозы твоя по землям текут; отворяеши Киеву врата, стреляеши с отня злата стола салтани за землями. Стреляй, господине, Кончака, поганого кощея, за землю Рускую, за раны Игоревы, буего Святославлича!
А ты, буй Романе, и Мстиславе! Храбрая мысль носит ваш ум на дело. Высоко плаваеши на дело в буести, яко сокол, на ветрех ширяяся, хотя птицю в буйстве одолети. Суть бо у ваю железный папорзи под шеломы латинскими: теми тресну земля, и многи страны — Хинова, Литва, Ятвязи, Деремела и Половци — сулици своя повергоша а главы своя подклониша под тыи мечи харалужныи. Но уже, княже, Игорю утрпе солнцю свет, а древо не бологом листвие срони — по Роси и по Сули гради поделиша. А Игорева храбраго полку не кресити. Дон ти, княже, кличет и зоветь князи на победу. Олговичи, храбрыи князи, доспели на брань.
Ингварь и Всеволод и вси три Мстиславичи, не худа гнезда шестокрилци! Не победными жребии собе власти расхытисте! Кое ваши златыи шеломы и сулицы ляцкии и щиты! Загородите полю ворота своими острыми стрелами за землю Рускую, за раны Игоревы, буего Святославлича!
Уже бо Сула не течет сребреными струями к граду Переяславлю, и Двина болотом течет оным грозным полочаном под кликом поганых. Един же Изяслав, сын Васильков, позвони своими острыми мечи о шеломы литовския, притрепа славу деду своему Всеславу, а сам под черлеными щиты на кроваве траве притрепан литовскыми мечи, и схоти ю на кровать и рек: «Дружину твою, княже, птиць крилы приоде, а звери кровь полизаша». Не бысть ту брата Брячяслава, ни другаго — Всеволода. Един же изрони жемчюжну душу из храбра тела чрес злато ожерелие. Унылы голоси, пониче веселие, трубы трубят городеньскии.
Ярославе и вси внуце Всеславли! Уже понизить стязи свои, вонзить свои мечи вережени — уже бо выскочисте из дедней славе. Вы бо своими крамолами начясте наводити поганыя на землю Рускую, на жизнь Всеславлю. Которою бо беше насилие от земли Половецкыи».
На седьмом веце Трояни връже Всеслав жребий о девицю себе любу. Той клюками подпръся, оконися и скочи к граду Кыеву, и дотчеся стружием злата стола Киевскаго. Скочи от них лютым зверем в полночи из Белаграда, обесися сине мьгле; утръ же вознзи стрикусы, оттвори врата Новуграду, разшибе славу Ярославу, скочи волком до Немиги с. Дудуток. На Немизе снопы стелют головами, молотят чепи харалужными, на тоце живот кладут, веют душу от тела. Немизе кровави брезе не бологом бяхуть посеяни — посеяни костьми руских сынов. Всеслав князь людем судяше, князем грады рядяше, а сам в ночь волком рыскаше; из Кыева дорискаше до кур Тмутороканя, великому Хорсови волком путь прерыскаше. Тому в Полотске позвониша заутренюю рано у святыя Софеи в колоколы, а он в Кыеве звон слыша. Аще и веща душа в дерзе теле, но часто беды страдаше. Тому вещей Боян и первое припевку, смысленый, рече: «Ни хытру, ни горазду, ни пытьцю горазду суда божиа не минути».
О, стонати Руской земли, помянувше первую годину и первых князей! Того старого Владимира нельзе бе пригвоздити к горам киевским! Сего бо ныне сташа стязи Рюриковы, а друзии Давидовы, но розно ся им хоботы пашут, копиа поют.
На Дунаи Ярославнын глас ся слышит, зегзицею незнаема рано кычеть: «Полечю — рече — зегзицею по Дунаеви, омочю бебрян рукав в Каяле реце; утру князю кровавыя его раны на жестоцем его теле».
Ярославна рано плачет в Путивле на забрале, аркучи: «О, ветре, ветрило! Чему, господине, насильно вееши! Чему мычеши хиновьскыя стрелкы на своею нетрудною крилцю на моея лады вои? Мало ли ти бяшет горе под облакы веяти, лелеючи корабли на сине море! Чему, господине, мое веселие по ковылию развея?»
Ярославна рано плачеть Путивлю городу на забороле, аркучи: «О, Днепре Словутицю! Ты пробил еси каменныя горы сквозе землю Половецкую. Ты лелеял еси на себе Святославли носады до полку Кобякова. Возлелей, господине, мою ладу ко мне, а бых не слала к нему слез на море рано!»
Ярославна рано плачет в Путивле на забрале, аркучи: «Светлое и тресветлое солнце! Всем тепло и красно еси. Чему, господине, простре горячюю свою лучю на ладе вои? В поле безводне жаждею имь лучи съпряже, тугою им тули затче?»
Прысну море полунощи; идут сморци мьглами. Игореви князю бог путь кажет из земли Половецкой на землю Рускую, к отню злату столу. Погасоша вечеру зари. Игорь спит, Игорь бдит, Игорь мыслию поля мерит от великаго Дону до малаго Донца. Комонь в полуночи. Овлур свисну за рекою; велить князю разумети. Князю Игорю не быть! Кликну; стукну земля, въшуме трава, вежи ся половецкии подвизашася. А Игорь князь поскочи горнастаем к тростию и белым гоголем на воду. Въвержеся на борз комонь и скочи с него босым волком. И потече к лугу Донца и полете соколом под мьглами, избивая гуси и лебеди завтроку и обеду и ужине. Коли Игорь соколом полете, тогда Влур волком потече, труся собою студеную росу; преторгоста бо своя борзая комоня.
Донец рече: «Княже Игорю! Не мало ти величия, а Кончаку нелюбия, а Руской земли веселиа!» Игорь рече: «О, Донче! Не мало ти величия, лелеявшу князя на волнах, стлавшу ему зелену траву на своих сребреных брезех, одевавшу его теплыми мглами под сению зелену древу; стрежаше его гоголем на воде, чайцами на струях, чернядьми на ветрех». Не тако ли — рече — река Стугна; худу струю имея, пожръши чужи ручьи и стругы ростре на кусту, уношу князю Ростиславу затвори Днепрь темне березе. Плачется мати Ростиславля по уноши князи Ростиславе. Уныша цветы жалобою, и древо с тугою к земли преклонилося.
А не сорокы втроскоташа — на следу Игореве ездит Гзак с Кончаком. Тогда врани не граахуть, галици помолкоша, сорокы не троскоташа, полозие ползоша только. Дятлов тектом путь к реце кажут, соловии веселыми песьми свет поведают. Молвит Гзак Кончакови: «Аже сокол к гнезду летит, соколича ростреляеве своими злачеными стрелами». Рече Кончак ко Гзе: «Аже сокол к гнезду летит, а ве соколца опутаеве красною дивицею». И рече Гзак к Кончакови: «Аще его опутаеве красною девицею, ни нама будет сокольца, ни нама красны девице, то почнут наю птици бити в поле Половецком».
Рек Боян и ходы на Святославля песнотворца стараго времени Ярославля Ольгова Коганя хоти: «Тяжко ти головы кроме плечю, зло ти телу кроме головы» — Руской земли без Игоря. Солнце светится на небесе — Игорь князь в Руской земли. Девици поют на Дунаи, вьются голоси чрез море до Киева. Игорь едет по Боричеву к святей богородици Пирогощей. Страны ради, гради весели.
Певше песнь старым князем, а потом молодым пети. Слава Игорю Святославличю буй-туру Всеволоду Владимиру Игоревичу! Здрави князи и дружина, побарая за христьяны на поганыя полки. Князем слава а дружине! Аминь.
Материал с сайта
ОТ РУСИ ДРЕВНЕЙ ДО ИМПЕРИИ РОССИЙСКОЙ
Далее читайте:
Слово о полку Игореве Современный текст (с комментариями);
Лихачев Д.С. Великое наследие (Классические произведения литературы Древней Руси) М., Современник, 1980.
Никитин А.Л. Слово о полку Игореве . Тексты. События. Люди. М., 1998.
Решилов Леонид. Перечитаем «Слово» (или еще раз о том, «откуда пошла есть Руская земля»)
Рыжов Валерий Князь Игорь и Кончак. Происхождение и судьба героев «Слова о полку Игореве»
Как лингвисты подлинность «Слова о полку Игореве» доказывали
В связи с тем, что «Слово о полку Игореве» включено в школьную программу, – это, пожалуй, единственное древнерусское произведение, более-менее знакомое широкой публике. Оно прочно вошло в массовую культуру благодаря Бояну, плачу Ярославны и растеканию мысли по древу.
Однако далеко не все знают, насколько жаркие дискуссии по поводу подлинности этого произведения кипят в научных кругах вот уже двести лет. Подробную хронологию этой истории можно прочитать в обзорном материале Д. В. Сичинавы, а я лишь коротко обозначу основные точки этой истории и расскажу, почему у нас есть основания считать текст «Слова» аутентичным.
Алексей Иванович Мусин-Пушкин (1744-1817) был страстным любителем древних рукописей, и к 1791 году ему удалось собрать интересную коллекцию древнерусских манускриптов. О коллекции узнала Екатерина II, поддержавшая начинания коллекционера. 26 июля 1791 года его назначают обер-прокурором Святейшего Синода, а уже 11 августа выходит повеление, предписывавшее епархиям присылать летописи и другие старинные рукописи в Синод. Одним из манускриптов, которые Мусин-Пушкин раздобыл в Кирилло-Белозерском монастыре, был рукописный сборник, включавший в себя «Слово». Сам Мусин-Пушкин позднее утверждал, что он купил сборник у бывшего архимандрита Спасо-Ярославского монастыря Иоиля Быковского. Однако, по всей вероятности, он просто «позаимствовал» его.
Большой заслугой Мусина-Пушкина было то, что он быстро распознал истинную ценность «Слова». Вскоре специально для Екатерины была снята копия, которую снабдили переводом и комментариями. А уже в 1800-м году вышло печатное издание памятника.
Уже в 1812-м году возник спор между М. Т. Каченовским и П. Ф. Калайдовичем. Первый усомнился в подлинности «Слова», а второй отстаивал подлинность. В сентябре того же года оригинал рукописи сгорает в наполеоновском пожаре.
Большинство древнерусских памятников дошло до нас в нескольких списках (то есть, копиях), для некоторых произведений речь может идти даже о нескольких десятках списков. «Слову», к сожалению, не повезло. Оно сохранилось только в одном списке, который и погиб в пожаре. Конечно, это подкинуло дровишек в огонь дискуссии: исчезла возможность проверить аутентичность рукописи методами палеографии.
Брат Петра Калайдовича, Константин, попытался узнать у Мусина-Пушкина обстоятельства приобретения рукописи. Тот заявил, что приобрёл рукопись у архимандрита Быковского. Поскольку Быковский умер в 1798-м году, ни подтвердить, ни опровергнуть этого он уже не мог. На просьбу Калайдовича предоставить подтверждающий документ Мусин-Пушкин не отреагировал, что лило воду на мельницу сторонников поддельности.
Любопытно, что в дискуссии принял участие и другой Пушкин, Александр Сергеевич. Незадолго до смерти он как раз работал над статьёй об аутентичности памятника:
«Подлинность же самой песни доказывается духом древности, под который невозможно подделаться. Кто из наших писателей в XVIII веке мог иметь на то довольно таланта? Карамзин? но Карамзин не поэт. Державин? но Державин не знал и русского языка, не только языка „Песни о полку Игореве“. Прочие не имели все вместе столько поэзии, сколько находится оной в плаче Ярославны, в описании битвы и бегства. Кому пришло бы в голову взять в предмет песни темный поход неизвестного князя? Кто с таким искусством мог затмить некоторые места из своей песни словами, открытыми впоследствии в старых летописях или отысканными в других славянских наречиях, где еще сохранились они во всей свежести употребления? Это предполагало бы знание всех наречий славянских. Положим, он ими бы и обладал, неужто таковая смесь естественна?».
Калайдович против Пушкина:
Нужно понимать, что сомнения в подлинности возникли не на пустом месте. XVIII – первая половина XIX века – это эпоха, когда интерес к истории и древним рукописям уже был очень велик, но наука была ещё не настолько развита, чтобы всегда быстро распознавать подделки. Наиболее прославившимися фальсификациями стали «Поэмы Оссиана» Макферсона (которые А.С. принял за чистую монету и переводил на русский), а также Краледворская и Зеленогорская рукописи Ганки. Были фальсификаторы и в нашем отечестве, например, Бардин (подделывавший, кстати, уже после пожара копии «Слова») и Сулакадзев. Неудивительно, что обжёгшись на молоке, многие начинали дуть на воду.
Ещё одним фактором является наличие «Задонщины», памятника XV века, имеющего множество параллелей с текстом «Слова». Было обнаружено несколько списков «Задонщины», и сомневаться в её подлинности не приходится. Это породило следующую концепцию: некий фальсификатор в конце XVIII века сочинил «Слово», взяв за основу материал «Задонщины», а пожар 1812-го года позволил замаскировать отсутствие рукописного оригинала.
Дискуссия вышла на новый виток в сороковые годы после публикации книги французского слависта А. Мазона «Le Slovo d’Igor» (если позволите, не буду переводить название на русский), в которой он доказывал подложность «Слова». Мазону возражало множество учёных из разных стран, в том числе такой мэтр как Р. О. Якобсон.
В Советском Союзе вплоть до 1963-го года все были за подлинность. Пока историк А. А. Зимин не выступил с докладом, в котором утверждал, что настоящим автором слова являлся тот самый Иоиль Быковский, у которого Мусин-Пушкин якобы купил рукопись. Зимин даже написал монографию, которую в 1964-м году обсуждали на специальном закрытом заседании Отделения истории Академии наук. Специально для заседания монографию размножили в ста экземплярах, которые потом предписывалось вернуть. Несмотря на то, что большинство участников заседания выступило с критикой концепции Зимина, а академик Лихачёв, защитник подлинности, был за открытую дискуссию, партийное руководство приняло неумное и недальновидное решение не публиковать книгу. Разумеется, это не могло не породить в среде интеллигенции мнения, что раз власти скрывают, то «Слово», конечно, является подделкой. Книга Зимина вышла лишь в 2006-м году, через 26 лет после его смерти.
Мазон против Якобсона:
В новом тысячелетии дискуссия возобновилась в связи с публикацией монографии американского историка Э. Кинана. Ранее Кинан прославился тем, чем безуспешно пытался опровергнуть подлинность знаменитой переписки Ивана Грозного и князя Курбского. В книге 2003-го года он приписывает авторство «Слова» одному из отцов славистики – чеху Йозефу Добровскому. Дело в том, что тот страдал неким психическим заболеванием, возможно, биполярным расстройством, а в 1792-1793 годы совершил поездку в России, где ознакомился с древнерусскими рукописями. Согласно концепции Кинана, Добровский создал подделку в состоянии умопомрачения, а потом забыл об этом. Кроме того, Добровский как один из самых выдающихся учёных своего времени, якобы был достаточно квалифицирован для написания подделки.
Но уже в следующем, 2004-м, году выходит труд Андрея Анатольевича Зализняка ««Слово о полку Игореве»: взгляд лингвиста», не оставляющий от концепции Кинана камня на камне. Книгу эту я горячо рекомендую: она написана лёгким слогом, приправлена виртуозным троллингом гипотезы Кинана, и читается как увлекательный детектив. Ищите третье издание 2008-го года, значительно дополненное и расширенное. Три аргумента из книги я кратко перескажу далее.
Кинан против Зализняка:
1. В праславянском, предке всех славянских языков, было не два числа, а три: единственное, множественное и двойственное. Из живых славянских языков двойственное число сохранилось в словенском и лужицких. Приведу примеры из словенского (буква j = й):
to je zelo zanimiv problem «это очень интересная проблема»;to sta zelo zanimiva problema «это две очень интересных проблемы»;
to so zelo zanimivi problemi «это очень интересные проблемы».
Было двойственное число и в древнерусском. Один из его реликтов в современном языке – согласование существительных с числительными 2, 3, 4. Древняя модель одинъ столъ – дъва стола – три / четыре столи – пять столъ (столъ здесь – форма родительного падежа множественного числа) сменилась современной один стол – два / три / четыре стола – пять столов, где старая форма двойственного числа распространилась на 3 и 4.
В то же время, в некоторых деталях двойственное число функционирует в разных языках по-разному: одним образом в словенском, другим в лужицких, третьим в церковнославянском. Была своя специфика и в древнерусском.
В «Слове» двойственное число ещё вполне себе представлено, в том виде, в котором оно использовалось в XI-XII веках. А вот в «Задонщине» его уже нет. Значит, в этом моменте потенциальный фальсификатор не мог опереться на «Задонщину». Не помогли бы ему и церковнославянские грамматики, поскольку там иная схема употребления двойственного числа, чем та, что была характерна для древнерусского. Чисто гипотетически, фальсификатор мог быть гением, опередившим свою эпоху и научившимся правильному употреблению двойственного числа путём чтения летописей. Но есть одна деталь: в истории древнерусского языка в определённый момент старые формы двойственного числа среднего рода типа двѣ солнци и двѣ сердци (орфография с учётом падения редуцированных) сменяются новыми типа два солнца и два сердца, которые мы и обнаруживаем в «Слове». В летописях новые формы появляются с 3-й четверти XIII века, а «Слово», напомню, предположительно было написано в конце XII. Значит, если бы фальсификатор в конце XVIII века уже разобрался во всех нюансах употребления двойственного числа и хронологии его исчезновения (что учёным удалось сделать лишь в XIX-XX веках), то с опорой на летописи XII века он бы употребил солнци и сердци. Однако берестяные грамоты показали, что на северо-западе Руси в XII веке уже встречались формы типа два солнца. Берестяные грамоты начали извлекать из земли во второй половине XX века, и потенциальный фальсификатор не мог ничего о них знать.
2. В древнерусском языке была такая штука, как энклитики – особые безударные слова, подчинявшиеся закону Ваккернагеля (то есть, в предложении они должны были ставиться на втором месте, сразу после первой ударной группы). Некоторые остатки старого состояния сохранились до сих пор, например, нельзя начать предложение со слов ли, же, бы (знаешь ли ты — *ли ты знаешь; ты же знаешь — *же ты знаешь; я бы хотел — *бы я хотел). Но значительно лучше эта система представлена в западно- и южнославянских языках. Причём, что немаловажно, в каждом она имеет свою специфику.
Для того, чтобы правильно использовать энклитики, человеку нужно знать три вещи:
а) какие слова являются энклитиками;
б) как членить фразу, чтобы правильно поставить энклитики;
в) иерархию энклитик – то есть, то, в каком порядке они выстраиваются, если в одно предложение попадает несколько энклитик разных разрядов.
Проиллюстрирую примерами. Скажем, в чешском энклитиками являются формы вспомогательного глагола «быть» в прошедшем времени и сослагательном наклонении, особые формы родительного, дательного и винительного падежей личных местоимений, а также возвратные частицы при глаголах. И ранжируются они именно в таком порядке. Вот этот набор в одной фразе:
Порядок слов в чешском свободный, то есть, теоретически можно сказать и omluvit bych se ti chtěl «извиниться перед тобой я бы хотел». Нельзя сделать двух вещей: поставить bych se ti не на второе место, а также изменить порядок слов внутри этого кластера.
Далее, нужно знать, после каких слов в чешском можно ставить энклитики, а после каких нельзя. Если мы говорим о союзах, то после že «что» энклитики ставятся, а после ale «но» и a «и» – нет. Например:
Во второй фразе мы обязаны поставить что-нибудь между a и энклитиками.
В древнерусском языке XII века закон Ваккернагеля был вполне актуален и текст «Слова» его соблюдает почти идеально. Сохраняется не только постановка энклитик на второе место, но и их иерархия (а Зализняк, к слову, выделяет аж восемь рангов). Скажем, во фразе из самого начала не лѣпо ли ны бяшеть энклитиками являются ли (2-й ранг) и ны «нам» (6-й ранг).
Кинану казалось, что он снял аргумент энклитик, предложив на роль фальсификатора кандидатуру Добровского. Добровский – чех, а значит, знал, как нужно ставить энклитики. Однако древнерусская система не соответствует современной чешской на сто процентов. Например, во фразе Вежи ся Половецкіи подвизашася «шатры половецкие зашевелились» ся разбивает сочетание существительного с прилагательным, что не встречается в современном чешском (но бывает, скажем, в сербохорватском). Кроме того, здесь представлен ещё один любопытный феномен: двойное ся, когда возвратная частица ставится одновременно перед глаголом и после него. Древнерусским памятникам оно известно (в том числе берестяным грамотам), а вот в чешском ничего подобного нет.
3. В древнерусском было четыре прошедших времени, и формы одного из них, имперфекта, в тексте «Слова» встречаются с наращением —ть, а также без него: бяше и бяшеть, бяху и бяхуть. Лишь в 1999 году вышла статья американского слависта Алана Тимберлейка, в которой показано, от каких факторов зависит распределение этих форм (в частности, как раз, от наличия энклитик), причём в «Слове» эти факторы работают так же, как в Лаврентьевской летописи XII века. То есть, если бы «Слово» было подделкой, его автор должен был бы сам в XVIII веке открыть правило, которое в течение двухсот лет не могли обнаружить сотни высококвалифицированных специалистов.
Разумеется, аргументов значительно больше, я выбрал лишь три из них. Но, надеюсь, в целом картина понятна.
Хочу оговориться, что чисто теоретически можно доказать поддельность «Слова», но вот стопроцентно доказать его подлинность невозможно. Речь идёт о том, что если бы в «Слове» удалось найти вещи, противоречащие твёрдо установленным фактам из истории древнерусского языка, это говорило бы о фальсификации. Но даже если «Слово» идеально соответствует тому, что учёным удалось выяснить о древнерусском языке (в том числе в самое последнее время), всегда можно сказать, что фальсификатор был настолько гениален, что уже в XVIII веке знал о древнерусском языке больше, чем кто-либо даже из современных учёных. Процитирую самого Зализняка:
Желающие верить в то, что где-то в глубочайшей тайне существуют научные гении, в немыслимое число раз превосходящие известных нам людей, опередившие в своих научных открытиях все остальное человечество на век или два и при этом пожелавшие вечной абсолютной безвестности для себя и для всех своих открытий, могут продолжать верить в свою романтическую идею. Опровергнуть эту идею с математической непреложностью невозможно: вероятность того, что она верна, не равна строгому нулю, она всего лишь исчезающее мала. Но несомненно следует расстаться с версией о том, что «Слово о полку Игореве» могло быть подделано в XVIII веке кем-то из обыкновенных людей, не обладавших этими сверхчеловеческими свойствами.
Неслучайно то, что в лагере противников подлинности преобладают историки и литературоведы, а вот среди лингвистов, особенно диахронистов, их крайне мало.
czeslaw_list
Не было у славистов занятия любимее, чем расшифровывать самый главный памятник русской письменности «Слово о полку Игореве». Дело не только в том, что «Слово» было написано очень давно и язык с тех пор поменялся до неузнаваемости.
а) оно было написано вообще без пробелов между словами, как тогда было принято;
б) оригинал до нас не дошел, а дошел только «испорченный телефон», потому что самая древняя запись памятника, имеющаяся у нас на руках, — это копия XVIII века с копии XVI века.
И оба копииста наляпали в своих списках такое количество ошибок, что теперь «Слово» содержит больше темных мест, чем самый заумный каббалистический трактат.
И вот свои вариации расшифровок этих мест ежегодно предлагали знаменитые филологи, литературоведы, историки и писатели. Переводов «Слова» насчитывается буквально сотни. А потом произошло пришествие Олжаса Сулейменова. Этот казахский Чингисхан от филологии устроил славистам такой разгром под Калкой, что они не могут отойти от потрясения до сих пор.
В своей книге «Аз и Я» Сулейменов разобрал большинство темных мест «Слова» — легко, непринужденно и отвратительно убедительно. Будучи тюркологом, специалистом по тюркским языкам, он без каких-либо проблем понял «Слово» лучше любого слависта-русиста. Потому что, оказывается, это произведение написано на страшном русско-славянско-половецко-кипчакском жаргоне, то есть кишмя кишит тюркизмами, которые автор вставлял в текст с той же непринужденностью, с которой сегодняшний менеджер говорит об офшорах, стартапах и прочих краудсорсингах.
Выяснилась масса любопытных вещей.
«Куры города Тьмутаракани», до которых «доскакаше» один из героев, наконец перестали кудахтать. Эти птички, так смущавшие веками переводчиков, оказались обычными стенами: «кура» — у тюрков «стена».
«Дебри Кисани» из темных лесов, окружавших великий русский град Кисань, неизвестно, правда, где находившийся и куда потом девшийся, превратились в «дебир кисан» — «железные оковы».
«Тощие тулы» , хоронившие князя, обратились из совсем уж фантасмагоричных «прохудившихся колчанов» в худых вдов, обряжавших князя в последний путь. Ибо у тюрков «тула» — это «вдова».
«Птица горазда», над которой тоже сломали голову многие переводчики, переводя ее как «очень быструю птицу», стала «горазом», то есть по-тюркски — петухом.
И так далее и тому подобное. Смысл всего произведения в результате этих многочисленных изменений оказался кардинально новым, текст — почти неузнаваемым.
Сказать, что слависты обиделись, — значит ничего не сказать. Книгу Сулейменова встретили гробовым молчанием. Ее существование как бы просто проигнорировалось. Но с тех пор ни одного нового перевода «Слова», ни одной серьезной работы о нем больше не выходило. Потому что писать о нем, не принимая во внимание правок Сулейменова, теперь невозможно. А признать их нестерпимо обидно.
Мерзавцы-греки произносят свою букву «бета» столь неясно, что толком и не разберешь, какой звук они пытаются произнести. И со звуками «т» и «ф» там тоже явные проблемы: трудно отличить один от другого. Поэтому на заре славянской и русской письменности было принято решение читать греческую бету как «в», а греческую же фиту — как «ф». И, соответственно, так переводились все тексты с греческого, даже те, которые были переводами с других языков, например с арамейского. (А еще мы навели примерно такого же шороху со многими греческими гласными, в том числе навечно запутались с «е», «э» и «и», но это уже детали.)
Поэтому мы и называем до сих пор
Марту — Марфой,
Агату — Агафьей,
Теодора — Федором,
а Бабилон — Вавилоном.
И упрямо отказываемся соглашаться со всем миром и в том числе с самими греками, что все-таки наше прочтение не всегда идеально близко к оригиналу. Мы упираем на то, что греки уже сами не помнят, как говорили в древности. Ну подумайте, как могли назвать своего первенца родители-евреи эльфийской кличкой Бетуэль? Разве это имя для иудейского младенца? Разумеется, как любые нормальные родители, они дали ему гордое имя Вафуил!
Вот так и в славянском тексте Библии написано. А евреи, которые лепечут, что-де не могло у них никаких Вафуилов быть, — так они вообще Христа распяли и потому не считаются, да!
Проблемы начались, когда латинских текстов в наши монастыри и думские приказы стало попадать больше, чем греческих. Латиняне-то греческие слова через «б» и «т» писали, подлюки. Поэтому в кое-каких случаях пришлось пойти на уступки дурной латыни, и уже при патриархе Никоне библиотеки, скажем, именовали именно так, по-новомодному, а не «вивлиофиками», как раньше принято было. Но Священное Писание было и остается до сих пор неприкосновенным в этом плане. Никаких Натаниэлей — только Нафанаилы; никаких Беньяменов — только Вениамины, никаких Габриэлей — Гаврилой будет! Ничего не поменялось даже после того, как были найдены отрывки неизвестной до тех пор древнегреческой поэмы (видимо, принадлежащей Гесиоду), в которой описываются бараны, бегущие с гор. Очень подробно, детально даже, к сожалению, описываются. И если принять на веру, что славянские переводчики правильнее всего расшифровали исконное произношение спорных букв, то придется признать, что во времена Гесиода бараны имели скверную привычку бегать с криками «Ви! Ви!».
Таинственное произведение Руси: «Слово о полку Игореве»
Какое самое спорное произведение древней Руси? Без сомнения — «Слово о полку Игореве». Тут спорят обо всем. В чем его смысл? Писал ли его язычник или христианин? Что значат некоторые слова? Да и вообще — не искусная ли это подделка под старину?
15000 исследователей
«Слово о полку Игореве» самое исследуемое и вместе с тем самое загадочное произведение древней Руси. На каждое слово текста (а их там не многим больше семи тысяч) приходится по две научные работы только отечественных искателей, тем не менее, даже сейчас нельзя с точностью ответить даже на самые простые вопросы: когда оно было написано, кем, где, а главное, с какой целью.
Чем оборачивается поход за славой?
Эта, в общем-то, настоящая древнерусская песнь сказывает о неудачном походе князя Игоря Святославича на половцев. О мотивах Игоря говорится весьма красноречиво: князь идет в поход за славой, в том числе и за славой предков: «Прошлую славу себе похитим, а будущую сами поделим».
В надежде разбить врага, русские сначала побеждают небольшой отряд половцев, захватают половецких девушек, а с ними золото и драгоценности.
Однако вскоре удача уходит от русских, половцы наголову разбивают пятитысячный отряд Игоря, а его самого захватывают в плен.
Бесконечное затмение
Солнечное затмение, происходящее в день похода 1 мая 1185 года, совпадает с моментом, когда Игорь только-только ступает на языческую землю половцев. Читая песнь, создается впечатление, будто затмение продолжается до самого момента, пока Игорь снова не оказывается на Русской земле.
Князь Игорь и князь Владимир
В песне есть скрытое противопоставление князя Игоря князю Владимиру. Предположительно, речь идет о Владимире Мономахе, во времена правления которого начинается вражда его рода с родом Святославичей. Мономах тоже предпринимает поход на половцев (1111 г.), и его тоже сопровождает небесное знамение – огненный столб. Однако Мономах выступает в поход ради защиты своей земли, а не ради похищения славы, князь не заходит на языческую территорию «поганых» и получает благословление на поход, поэтому и одерживает победу. Игорь же выступает в поход исключительно по своей воле, к тому же в священный праздник – на Светлую седмицу.
Великое бесчестие
Пребывая в плену, Игорь жил в хороших условиях. У него был свой шатер, несколько слуг из числа половцев, он мог охотиться в степи. Игорь надеялся на «честь», то есть богатый выкуп. Однако выкуп никак не приходил, и тогда князь решает вернуться с великим бесчестием, то есть бежать. Перед этим он кается выписанному до этого священнику и берет в руки икону Богородицы Пирогощей. Именно тогда впервые автор упоминает имя Бога, который «кажет» князю путь домой.
Трудности перевода
Язык, которым написано «Слово», невероятно поэтичен, текуч и звучен. Правда, многие слова остаются непонятными до сих пор. Даже простое выражение «растекаться мыслию по древу», взятое из «Слова» и ставшее сейчас крылатым, находится под вопросом.
Некоторые полагают, что в строчке «Боянъ бо вѣщий, аще кому хотяше пѣснь творити, то растѣкашется мыслию по древу, сѣрымъ вълкомъ по земли, шизымъ орломъ подъ облакы», слово «мысль» выбивается из ряда животных — волка и орла. Есть версия, что вместо слова «мысль» в тексте стояло слово «мысь» — в переводе с древнерусского «белка».
В таком случае Боян пел обо всем мире в целом: бегал белкой по дереву, серым волком по земле, летал орлом под облаками.
Кроме того, ситуацию с текстом порядком запутал и князь Мусин-Пушкин, владевший единственным списком этого памятника и решивший его опубликовать. Из-за дороговизны пергамена между словами не делались пробелы, что создало множество трудностей, особенно с предлогами. Например, строчку «А мои ти куряни свѣдоми къмети» можно было читать двояко, в зависимости от того, написано ли «къмети» или «къ мети». В первом случае правильным переводом будет «а мои куряне бывалые воины», а во втором «а мои куряне метко бьют в цель».
Василий Перов. «Плач Ярославны», 1881
Кукушка ли?
Знаменитое сравнение жены Игоря Ярославны с кукушкой на деле неудачный перевод. По сюжету, Ярославна, причитая, омывает шелковый рукав в реке Каяле, чтобы утереть Игорю кровавые раны. В песне Ярославна названа «зегзицею». Зегзица – вовсе не кукушка, а пигалица, или чибис, или речная чайка. Даже сейчас в новгородских землях ее называют «гигичкой» или «зигичкой». Эта птица летает зигзагами, но самое главное, на кончиках крыльев имеет черные ободки, слово она окунула их в чернила или отерла ими чью-то кровь.
Язычество и христианство
Одним из самых животрепещущих вопросов остается вопрос, является ли «Слово» произведением языческим или христианским. Помимо многочисленных языческих идолов и божеств, упоминаемых автором, в песне возвышается фигура Бояна – песнотворца, сказывавшего про языческие предания княжеского рода и имевшего прозвище «Вещий», т.е. внук Велеса.
Кроме того, Ярославна, льющая слезы по Игорю в «Путивле на забрале», обращается сначала к ветру, потом к воде (Днепру), потом к Солнцу – трем языческим символам.
Противники языческой версии упрекают её сторонников в невнимательном чтении. Во-первых, автор начинает словами «пусть начнется же песнь эта по былям нашего времени, а не по замышлению Бояна». Новые были – это уже христианская история. Во-вторых, автор говорит о языческих богах только когда Игорь находится на языческих землях половцев. А в отношении плача Ярославны принято вспоминать так называемую «беседу трех святителей», весьма популярную в XII веке. В ней на вопрос, что есть высота небесная, широта земная, глубина морская, Иоанн отвечает: «Отец, сын и святой дух». Таким образом, Ярославна обращается к Троице. Кроме того, как полагают, Ярославна следует библейской истине: «Не плачьте об умершем и не жалейте о нем; но горько плачьте об отходящем в плен…». Эти строчки взяты из книги пророка Иеремии.
Библейский князь Игорь
В «Слове» можно найти другие скрытые намеки на Библию. Игорь идет в поход 1 мая, в день памяти пророка Иеремии. Иеремия описывает военный поход царя Седекии против Навуходоносора. Седекия, также идя за славой, терпит поражение и попадает в плен в Вавилонское царство. Пророк обращается к Седекии: «Для чего тебе путь в Египет, чтобы пить воду из Нила. Накажет тебя нечестие твое…» Практически в тех же выражениях говорит об Игоре и автор «Слова»: «Хочу, сказал, либо голову сложить, либо шлемом испить из Дона».
Виктор Васнецов. «После побоища Игоря Святославича с половцами», 1878
Происхождение: неизвестно
До нас не дошла первоначальная рукопись «Слова» – оригинал сгорел в пожаре 1812 года. Это породило множество домыслов, что на самом деле «Слово» искусная подделка. Сейчас эта версия практически отвергнута, поскольку в другом древнерусском памятнике, «Задонщине», можно обнаружить много завуалированных ссылок на «Слово».
Сергей Рубцов, иллюстрации к изданию «Слова о полку Игоревом»
Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.
СЛОВО О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ
1 фото
« Слово о полку Игореве» — бессмертное произведение древнерусской литературы, великая трагическая поэма о судьбах Русской земли, создание которой многие ученые предположительно относят к 1185 г.
Открытие « Слова о полку Игореве»
Список « Слова» был обнаружен среди рукописей Спасского монастыря в Ярославле, что не выглядит случайностью. В Ярославском крае создавалась богатейшая книжная культура, здесь поддерживались традиции книгописания. Новые разыскания позволяют сделать выводы о существовании местной ярославской книгописной школы ХIII — XVI вв., о тесном взаимодействии рукописной и литературной традиции, особого феномена ярославской книжности, расцвет которой приходится на XVII — первую пол. XVIII в.
К 3-й четверти XVIII в. среди образованных слоев общества усилился интерес к изучению исторического прошлого России. Честь открытия « Слова о полку Игореве» принадлежит любителю и собирателю русских древностей, графу Алексею Ивановичу Мусину-Пушкину, связанному родовыми корнями с Ярославским краем. А. И. Мусин-Пушкин являлся обер-прокурором Синода, членом Российской Академии, археологом и собирателем древностей, имевшим поместья в Ярославской губернии. В конце 1780-х — нач. 1790-х гг. он приобрел, возможно, у б. архимандрита Иоиля Быковского, настоятеля упраздненного по указу Екатерины II Спасского монастыря, рукописный сборник. Сборник состоял из древнерусских произведений светского содержания. Подлинный текст был списком « Слова о полку Игореве, Игоря сына Святославля, внука Олгова», судя по некоторым данным, переписанным в XVI в. на северо-западе Руси, вероятно, в Пскове или Новгороде. Таким орвзом, «Слова о полку Игореве» сохранилось в одном списке.
1-е упоминание о находке сделал в 1792 г. в статье « Нечто о врожденном свойстве дум российских» в журнале « Зритель» ( февраль 1792 г.). Еще при жизни Екатерины II, до конца 1796 г., А. И. Мусин-Пушкин сделал для императрицы копию с древнерусского текста « Слова» и сопроводил текст переводом на русский язык. Это был 1-й перевод « Слова о полку Игореве». Находка стала известна широкому кругу лиц. Екатерининский список, кроме переписанного текста « Слова», заключал в себе перевод, примечания и короткую справку. В XVIII в. были сделаны также несколько других переводов. До нашего времени дошли три списка с переводами « Слова о полку Игореве» XVIII в., в основе которых лежал перевод Мусина-Пушкина.
В нач. 1797 г. во 2-м издании своей поэмы « Владимир», в примечании к 16-й песне поэмы, упомянул « Слово о полку Игореве» и посвятил Бояну ( в его транскрипции — Баяну) из «Слова» лирическое отступление, тем самым известив читателей о редчайшей находке. Это 1-я поэтическая реминисценция из «Слова» в русской литературе. «О древних лет певец, полночный Оссиян! / В развалинах веков погребшийся Баян! / Тебя нам возвестил незнаемый Писатель, / Когда он был твоих напевов подражатель. / Так Игорева песнь изображает нам, / Что душу подавал Гомер твоим стихам; / В них слышны, кажется мне, напевы соловьины, / Отважный львиный ход, парения орлины». Херасков сравнивал « Слово о полку Игореве» с песнями легендарного шотландского барда Оссиана, с поэмами Гомера. В октябрьском выпуске французского журнала « Sресtаtеuг du Nord» за 1797 г., который издавали французские эмигранты в Гамбурге, опубликовал сообщение о находке « Песни воинов Игоревых», которую можно сравнить с лучшими Оссиановыми поэмами».
А. И. Мусин-Пушкин возглавил издательскую группу, в которой его помощниками стали его друзья, ученые-архивисты , Н. Н. Бантыш-Каменский, а также . Они прочли « Слово о полку Игореве», комментировали, перевели и подготовили издание, которое и было напечатано в Москве в 1800 г. В подлинной рукописи « Слова» текст был написан сплошь, в одну строку, без разделения на слова, и разделять слова пришлось самим издателям. Многие места для переводчиков и первых читателей были темными и непонятными. В 1812 г. подлинный сборник, включавший « Слово о полку Игореве», сгорел в пожаре вместе с коллекцией древнерусских рукописей А. И. Мусина-Пушкина в его доме на Разгуляе в Москве.
Полемика вокруг « Слова о полку Игореве»
В 1-м издании было допущено немало ошибок, поэтому обретение рукописи, сама находка « Слова» и его дальнейшее движение к публике вызвали множество скептических вопросов. В 1813 г. археограф в письме задал А. И. Мусину-Пушкину ряд вопросов. Мусина-Пушкина на это обращение — важный документ по истории открытия и издания « Слова». Он не полон и не ясен. В 1824 г. Калайдович так излагал содержание переписки:
« Что касается до вопросов: на чем, как и когда писана Песнь Игорева? где найдена? и кто был участником в переводе и издании оной? — послушаем самого графа, который на сие отвечал мне декабря 31, 1813 года, следующее: на чем и когда писана? — Писана на лощеной бумаге, в конце летописи довольно чистым письмом. По почерку письма и по бумаге должно отнести оную переписку к концу XIV или к началу XV века. — Где найдена? — До обращения Спасо-Ярославского монастыря в архиерейский дом управлял оным архимандрит Иоиль, муж с просвещением и любитель Словесности: по уничтожению штата, остался в том монастыре на обещании до смерти своей. В последние годы находился он в недостатке, а по тому случаю, комиссионер мой купил у него все русские книги, в числе коих в одной под № 323, под названием хронограф, в конце найдено Слово о полку Игореве. — О прежних переводах и кто был участником в издании? — Во время службы моей в С.-Петербурге несколько лет занимался я разбором и переложением оныя Песни на нынешний язык, которая в подлиннике, хотя довольно ясным характером была писана, но разобрать ее было весьма трудно, потому что не было ни правописания, ни строчных знаков, ни разделения слов, в числе коих множество находилося неизвестных и вышедших из употребления; прежде всего, должно было разделить ее на периоды и потом добираться до смысла, что крайне затрудняло, и хотя все было разобрано, но я не был переложением моим доволен, выдать оную в печать не решился, опасаясь паче всего, чтобы не сделать ошибки подобной кн. Щербатову, который, разбирая грамоту Новгородцев к Ярославу, напечатал в оной между прочего ( что, надеюсь, вам известно): „по что отъял сея поле, заячь и Миловцы?“. По переезде же моем в Москву, увидел я у , к удивлению моему, перевод мой очень в неисправной переписке и, по убедительному совету его и друга моего Н. Н. Бантыша-Каменского, решился обще с ними сверить переложение с подлинником и, исправя с общего совета, что следовало, отдал в печать».
Остается не проясненным время открытия « Слова о полку Игореве». Если покупка была сделана у Иоиля после упразднения Спасского монастыря ( 1788), значит, «Слово» приобретено не ранее 1788 г. Вряд ли покупка была совершена до назначения А. И. Мусина-Пушкина на обер-прокурорский пост ( 1791), до того как он вообще стал заниматься собиранием рукописей. Однако рукопись была приобретена не позднее 1792 г., т.к. существовало мнение, основанное, впрочем, на предании, что исторические и филологические примечания ( к изданию Мусина-Пушкина) писал , умерший 6 октября 1792 г. То, что рукопись « Слова о полку Игореве» была приобретена не позднее 1792 г., доказывает и косвенное указание на знакомство с рукописью в статье «Нечто о врожденном свойстве дум российских» ( 1792).
Раздавались голоса скептиков. и О. Сенковский заявляли, что в нашей древней литературе нет ни одного произведения, которое по художественному уровню приближалось бы к «Слову о полку Игореве». Язык « Слова» не находит, заявляли они, себе соответствий в языке других памятников письменности. Когда выяснилось, что песни легендарного воина и певца кельтов Оссиана сочинены Дж. Макферсоном в сер. XVIII в., тень этой литературной мистификации легла на «Слово». Оно, по мнению скептиков, было создано в конце XVIII в. Мусиным-Пушкиным или даже Карамзиным.
Точка зрения скептиков вызвала горячую отповедь со стороны ученых и писателей. Отстаивал подлинность « Слова» , который хотел создать собственный поэтический перевод поэмы и собирал материалы для статьи. Пушкин верно почувствовал связи « Слова» с народной поэзией. В заметках « Песнь о полку Игореве» Пушкин писал: «Некоторые писатели усумнились в подлинности древнего памятника нашей поэзии и возбудили жаркие возражения. Счастливая подделка может ввести в заблуждение людей незнающих, но не может укрыться от взоров истинного знатока… Подлинность же самой песни доказывается духом древности, под который невозможно подделаться. Кто из наших писателей в 18 веке мог иметь на то довольно таланта? Карамзин? Но Карамзин не поэт. Державин? Но Державин не знал и русского языка, не только языка Песни о полку Игореве. Прочие не имели все вместе столько поэзии, сколько находится оной в плаче Ярославны, в описании битвы и бегстве».
В 1813 г. была найдена приписка на Псковском апостоле 1307 г., которая являла следы влияния « Слова о полку Игореве». В приписке говорилось о распрях московского князя Юрия Даниловича и Михаила Тверского в начале XIV в.: «При сих князях сеяшется и ростяше усобицами, гывяше жизнь наша, в князех которы, и веци скоротишася человеком» ( ср. в «Слове»: «Тогда при Олзе Гориславличи сеяшотся и ростяшеть усобицами…»). В 1830-е гг. М. Максимович установил связь « Слова» с народной украинской поэзией. Наконец, в 1852 г. была найдена « Задонщина», в тексте которой обнаруживаются прямые заимствования из «Слова о полку Игореве». Эти факты свидетельствовали о подлинности « Слова».
В 1870-е гг. полемика продолжается. , Вс. Миллер, А. Веселовский отвергли самостоятельность « Слова» и усматривали в нем отражение влияний либо древнегреческой литературы ( Вяземский), либо южнославянской ( Миллер). С опровержением их точек зрения выступил ( 1878) . Он доказывал, что « Слово» не «сочинено по готовому византийско-болгарскому или иному шаблону». Это произведение, по мнению исследователя, «оригинально и самобытно, оно все проникнуто народнопоэтическими элементами». Для доказательства Потебня приводил большое количество примеров из русской и украинской народной поэзии. «Слово о полку Игореве» изучалось литературоведами, поэтами, лингвистами и историками. Его переводили В. Жуковский, А. Майков, Л. Мей и многие другие русские поэты.
Французский ученый Анри Мазон в 1940 г. пытался доказать, что « Слово о полку Игореве» — поздняя подделка, выполненная на основе « Задонщины». Ему оппонировал ( 1946). Попытку пересмотреть время написания « Слова» предпринял и историк ( «Поиски вымышленного царства», М., 1970), который датировал « Слово» 1249−1252 гг. и считал, что это — мистификация поэта ХIII в., который под масками князей времен Игорева похода изобразил деятелей своего века. Концепция Гумилева вызвала возражения и . Среди выдающихся русских исследователей « Слова о полку Игореве» в ХХ в. следует назвать также В. П. Адрианову-Перетц и . Тюркские влияния искал в «Слове» О. Сулейменов, чем навлек на себя критику.
Внимание привлекла личность Иоиля Быковского. , основываясь на изучении коллекции рукописей ЯГИАМЗ ( 1950-е гг.) и ГАЯО, полнее представил облик Иоиля — книжника, хранителя древностей, имевшего библиотеку исторического значения. Иоилю принадлежит заслуга не только сохранения, но и открытия рукописи; он, понимая ее ценность, больной, передал ее для публикации Мусину-Пушкину. В 1960-е гг. , считавший « Слово о полку Игореве» подделкой, выдвинул гипотезу о том, что именно Иоиль был автором « Слова», написав его в подражание « Задонщине». выдвинула версию о том, что рукописный текст « Слова» принадлежал не Иоилю, а монастырю. Изучение описей монастырского книгохранилища показало, что в нем хранилась рукопись « Хронограф». В 1788 г. наименование рукописи из описей книгохранилища исчезает. Моисеева предполагает, что это и был отданный Мусину-Пушкину сборник. Это исследование косвенным образом подтверждает подлинность « Слова».
Содержание « Слова о полку Игореве»
« Слово о полку Игореве» не было понято ни его первыми издателями, ни их современниками даже в самом общем содержании. Литературная среда конца XVIII — нач. XIX в. стремилась обнаружить в «Слове» по преимуществу соответствия своим предромантическим вкусам. В «Слове» слышали только эпическую тональность, искали оссианизм, сведения о древних народных « бардах», «Словом» гордились как произведением, свидетельствующим о существовании древней поэтической культуры на Руси. Восторженное отношение вызывало упоминание в «Слове о полку Игореве» Бояна, в котором современники видели прежде всего певца типа шотландских бардов; увлекались языческой стороной древнего памятника, картиной древнерусского Олимпа с языческими божествами. Постепенно « Слово» оказалось окружено широкой исторической перспективой. Получили верное истолкование его политические идеи, его смысл. Объяснились многие явления языка, казавшиеся непонятными в конце XVIII — нач. XIX в. В конце XIX — нач. XX в. исследователи уясняли « темные места» памятника, его ритмический строй, композиционные особенности, устанавливали связи с западноевропейским средневековым эпосом.
В советскую эпоху « Слово» рассматривается как произведение героического характера, как монументально-исторический памятник, воспевающий доблестные подвиги князя Игоря, его патриотизм ( «на землю половецкую, за землю Русскую!») Но «Слово» — не гимн победе, а рассказ о поражении; не героическая эпопея, а песнь о крахе. Героическое — в далеком прошлом; в настоящем — тьма, печаль, туга, боль. Автор « Слова» резко отделяет себя от Бояна. Нельзя « старыми словесами» рассказывать о горечи поражения. Боян был соловьем именно старого времени, его гусли « сами князьям славу рокотали». Автор « Слова» зачинает иную песнь — не во славу князьям, а в проникновение горшего опыта, овеянного слезами и плачами.
М. М. Бахтин назвал « Слово о полку Игореве» первой русской трагедией, говорил о трагедийности звучания всего произведения. С этой точкой зрения солидарен . Несмотря на то, что действующими лицами являются персонажи « исторического» плана, всё истолкование смысла событий « Слова» повернуто к истокам истории, к временам былых и настоящих раздоров и междоусобиц. Поход Игоря — своеобразное « обновление» походов Олега Гориславича ( князя с худой славой), который вошел в историю как « зачинатель» междоусобиц на Руси. «Нынешние» времена усобиц сравниваются с идеальными временами « первых князей». Показательна концепция славы в «Слове о полку Игореве». Жажда славы князю Игорю ум опалила, это не жажда воинской славы, но жажда власти. Победа над половцами означала для князя Игоря путь к престолу, к великому княжению. Поведение Игоря и Всеволода характеризуется неумеренностью претензий и амбиций.
Автор « Слова о полку Игореве» не моралист. И «Слово» — не поучение. Святослав, узнав о своевольном походе, поражении и пленении Игоря, восклицает: «Что же вы сотворили с моей серебряной сединой?!» Игорь возвращается из плена. И река Донец укоряет его: «Разве не мало тебе славы?» «Девицы поют на Дунае, звенит слава в Киеве». Сколько скрытой горечи в этих последних строчках! «А Игорева храброго полку уже не воскресить». «Князьям слава, а дружине — аминь», — одна из последних версий перевода финала…
По-разному оценивается место христианских и языческих элементов в «Слове о полку Игореве». Указывается, в частности, что это религиозная поэма покаяния. Автор « Слова» говорит, что история не односмысленна, неоднозначна. «Слово» ведет читателя к мысли о трагических законах истории и о путях личности к отрезвлению и самоочищению.
Нашли ошибку или опечатку? Выделите текст и кликните по значку, чтобы сообщить редактору.
